Category: кино

Category was added automatically. Read all entries about "кино".

Пидарас мочит буну

    Забавно. Бывший коммуняка – пидарас жопок, мочит бывшего коммуняку Сашу буну. Это у них, у бывших коммуняк, забава такая – мочить себя посмертно. То бишь опосля смерти любимой единственно правильной партии – мочить друг друга. Была бы партия, так одернула бы: то ли пидараса, то ли буну. А партии нет – никто не одергивает. Вот и мочат они друг друга. Перманентно. Как революция, продолжающаяся в их засранно-коммунистических мозгах.
    Хотя, конечно, буна в данной ситуации прямо-таки подставился. Не разглядеть фейковые звезды и фейковую форму – это надо уметь. А пидарас, хотя и старый, разглядел. И не преминул поездить по буне. И, замечу, справедливо поездил. Хотя в целом пидараса презираю. Как все нормальные люди. Но и к буне никакого сочувствия не имею.
Оригинал взят у vas_pop в "Доцент" опять позабавилCollapse )

Как выглядит счастье

    Если вы забыли, как выглядит счастье, то я напомню.
    Счастье, на мой взгляд, запечатлено в кадрах фильма  «Нежность», где советские мальчишки шестидесятых годов плывут по реке (если быть совершенно точным – по каналу «Анхор» в Ташкенте)  и на русском языке поют японскую песню «У моря, у синего моря».  
    Небольшой фрагмент, с этой песней и с практически лучшими кадрами фильма, предлагаю посмотреть.  
    Я бы даже сказал, что на них запечатлено не просто счастье, а полное счастье! Знаете же один из коронных вопросов, который задают иногда в шутку, а иногда всерьез: чего тебе не хватает для полного счастья? И не сразу найдешь ответ на такой вопрос. А у меня ответ есть.
    Если бы у меня спросили: чего тебе не хватает для полного счастья? Я бы сказал: детства, плывущего по реке памяти и поющего под семирублевую гитару: «У моря, у самого моря…»
    Несколько слов о песне.
    В оригинале она называется «Каникулы любви». Впервые в 1963 году ее исполнили сестры-двойняшки Ито. Или, как их называли по имени их дуэта (The Peanuts), сестры Дза Пинац. Песня моментально получила всемирную известность. И была оглушительно популярна в СССР. Какое-то время люди пели ее без слов. Поскольку не было русского варианта. Но Леонид Дербенев исправил положение. И появилась песня «У моря у синего моря», которую на русском языке великолепно пела Нина Пантелеева.
    Существовали и фольклорные варианты русского текста. Один я помню до сих пор.
У моря, у синего моря
Сидит Фантомас дядя Боря.
А солнце светит ему в правый глаз.
Дядя Боря – Фантомас!
    В этом четверостишии запечатлелась суперпопулярность еще одного иностранного хита того времени. Но уже не песни, а французского фильма «Фантомас», который посмотрели все советские мальчишки шестидесятых и семидесятых, а потом, в меру своих фантазий, фантомасили на улицах и в школах. Интересно, что фильм-то был пародией на фантастические боевики. А мы его воспринимали, как настоящий боевик. Наверное, потому что гениальная игра Жана Маре, ведущего в фильме драматическую линию, не уступала гениальной игре Луи де Фюнеса, заставлявшего зрителей рыдать от смеха.
    Однако вернемся к основной теме.
    Песня «Каникулы любви» являются важнейшей составляющей знаменитого советского узбекского фильма Эльера Ишмухамедова “Нежность” с Родионом Нахапетовым и Рустамом Сагдуллаевым. Фильм снят в 1966 году. Был невероятно популярен. Сегодня, к сожалению, подзабыт.   
    А если кто-то каким-то странным чудом не видел этот потрясающий отрывок, то я ему даже завидую. Потому что сейчас он впервые увидит то, что надо обязательно увидеть хотя бы один раз в жизни. 


Юрий Левитанский. Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино

Юрию Левитанскому исполнилось 90 лет. Поэт, написавший стихи, без которых невозможно представить русскую лирику, участник Великой Отечественной войны, ушел из  жизни в 1996 году. И навсегда остался в памяти русского читателя.
Предлагаю шедевр Левитанского – стихотворение «Кинематограф». И не один шедевр, а два – в одном: стихотворение и оно же – песня в потрясающем исполнении Андрея Миронова.
И просто стихотворение «Сон о рояле», которое мне всегда нравилось не меньше, чем «Кинематограф».

КИНЕМАТОГРАФ

Это город. Еще рано. Полусумрак, полусвет.
А потом на крышах солнце, а на стенах еще нет.
А потом в стене внезапно загорается окно.
Возникает звук рояля. Начинается кино.

И очнулся, и качнулся, завертелся шар земной.
Ах, механик, ради бога, что ты делаешь со мной!
Этот луч, прямой и резкий, эта света полоса
заставляет меня плакать и смеяться два часа,
быть участником событий, пить, любить, идти на дно...

Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Кем написан был сценарий? Что за странный фантазер
этот равно гениальный и безумный режиссер?
Как свободно он монтирует различные куски
ликованья и отчаянья, веселья и тоски!
Он актеру не прощает плохо сыгранную роль -
будь то комик или трагик, будь то шут или король.
О, как трудно, как прекрасно действующим быть лицом
в этой драме, где всего-то меж началом и концом
два часа, а то и меньше, лишь мгновение одно...

Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Я не сразу замечаю, как проигрываешь ты
от нехватки ярких красок, от невольной немоты.
Ты кричишь еще беззвучно. Ты берешь меня сперва
выразительностью жестов, заменяющих слова.
И спешат твои актеры, все бегут они, бегут -
по щекам их белым-белым слезы черные текут.
Я слезам их черным верю, плачу с ними заодно...

Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Ты накапливаешь опыт и в теченье этих лет,
хоть и медленно, а все же обретаешь звук и цвет.
Звук твой резок в эти годы, слишком грубы голоса.
Слишком красные восходы. Слишком синие глаза.
Слишком черное от крови на руке твоей пятно...

Жизнь моя, начальный возраст, детство нашего кино!
А потом придут оттенки, а потом полутона,
то уменье, та свобода, что лишь зрелости дана.
А потом и эта зрелость тоже станет в некий час
детством, первыми шагами тех, что будут после нас
жить, участвовать в событьях, пить, любить, идти на дно...

Жизнь моя, мое цветное, панорамное кино!
Я люблю твой свет и сумрак - старый зритель, я готов
занимать любое место в тесноте твоих рядов.
Но в великой этой драме я со всеми наравне
тоже, в сущности, играю роль, доставшуюся мне.
Даже если где-то с краю перед камерой стою,
даже тем, что не играю, я играю роль свою.
И, участвуя в сюжете, я смотрю со стороны,
как текут мои мгновенья, мои годы, мои сны,
как сплетается с другими эта тоненькая нить,
где уже мне, к сожаленью, ничего не изменить,
потому что в этой драме, будь ты шут или король,
дважды роли не играют, только раз играют роль.
И над собственною ролью плачу я и хохочу.
То, что вижу, с тем, что видел, я в одно сложить хочу.
То, что видел, с тем, что знаю, помоги связать в одно,
жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!




СОН О РОЯЛЕ

Я видел сон - как бы оканчивал
из ночи в утро перелет.
Мой легкий сон крылом покачивал,
как реактивный самолет.

Он путал карты, перемешивал,
но, их мешая вразнобой,
реальности не перевешивал,
а дополнял ее собой.

В конце концов, с чертами вымысла
смешав реальности черты,
передо мной внезапно выросло
мерцанье этой черноты.

Как бы чертеж земли, погубленной
какой-то страшною виной,
огромной крышкою обугленной
мерцал рояль передо мной.

Рояль был старый, фирмы Беккера,
и клавишей его гряда
казалась тонкой кромкой берега,
а дальше - черная вода.

А берег был забытым кладбищем,
как бы окраиной его,
и там была под каждым клавишем
могила звука одного.

Они давно уже не помнили,
что были плотью и душой
какой-то праздничной симфонии,
какой-то музыки большой.

Они лежали здесь, покойники,
отвоевавшие свое,
ее солдаты и полковники,
и даже маршалы ее.

И лишь иной, сожженный заживо,
еще с трудом припоминал
ее последнее адажио,
ее трагический финал.

Но вот, едва лишь тризну справивший,
еще не веря в свой закат,
опять рукой коснулся клавишей
ее безумный музыкант.

И поддаваясь искушению,
они построились в полки,
опять послушные движению
его играющей руки.

Забыв, что были уже трупами,
под сенью нотного листа
они за флейтами и трубами
привычно заняли места.

Была безоблачной прелюдия.
Сперва трубы гремела медь.
Потом пошли греметь орудия,
пошли орудия греметь.

Потом пошли шеренги ротные,
шеренги плотные взводов,
линейки взламывая нотные,
как проволоку в пять рядов.

Потом прорыв они расширили,
и пел торжественно металл.
Но кое-где уже фальшивили,
и кто-то в такт не попадал.

Уже все чаще они падали.
Уже на всю вторую часть
распространился запах падали,
из первой части просочась.

И сладко пахло шерстью жженною,
когда, тревогой охватив,
сквозь часть последнюю, мажорную,
пошел трагический мотив.

Мотив предчувствия, предвестия
того, что двигалось сюда,
как тема смерти и возмездия
и тема Страшного суда.

Кончалась музыка и корчилась,
в конце едва уже звеня.
И вскоре там, где она кончилась,
лежала черная земля.

И я не знал ее названия -
что за земля, что за страна.
То, может быть, была Германия,
а может быть, и не она.

Как бы чертеж земли, погубленной
какой-то страшною виной,
огромной крышкою обугленной
мерцал рояль передо мной.

И я, в отчаянье поверженный,
с тоской и ужасом следил
за тем, как музыкант помешанный
опять к роялю подходил.